Осенний сезон



ХТТИН

Жанр: Драма
Автор/переводчик: Mars
Состояние: Выход продолжается

"Человек с одной стороны, сродни многим видам животных, особенно в том, что он ведет борьбу с представителями своего собственного рода. Но, с другой стороны, среди многих тысяч биологических видов, борющихся друг с другом, только человек ведет разрушительную борьбу…Человек уникален тем, что он составляет род массовых убийц;это единственное существо, которое не годится для своего собственного общества." Н. Тинберген

Добавлена 3 глава

  • Часть 1

    Он остановился.

    Перед его глазами длинной кинолентой проходили кадры. Вырванные из памяти, самые тёплые моменты, в которые приходит успокоение, ритм жизни замедляется, и ты вдруг осознаешь…

    Закат в середине лета на поле, усыпанном стогами сена, вдоль которого растекалась ухабистая самокатанная дорога, уводящая с холма к реке. Облака плывут так неспешно. Старые деревянные халупки вздыхают со скуки. А ветер ласкает шею, как тёплое дыхание родного человека.

    Присев, замечаешь в пушистой траве крохотных жучков, паучков, мошек, бредущих и спешащих каждый по своим делам. Они кажутся такими незначительными, что их даже становится жаль. Потом, повернув голову, заглядываешься в даль, насколько позволяют глаза. Становишься этими жучками сам. Понимаешь, что и без тебя обходилось, что и без тебя обойдется, а ты и дальше беги. Беги и смотри только под ноги. Голову не поднимай.

    На бетонной стене, в красно-черных оттенках, стояли юный совсем мальчик и, сгорбившийся немного, старец. В руках они сжимали ручки натянутых между ними прыгалок. Чуть выше верёвочек были нарисованы песочные часы: почти горизонтально, лишь немного они были наклонены в сторону ребёнка.

    Опустив глаза, Бенедикт чуть ниже прочитал про себя текст к этой уличной картине:

    Я довольно старый,
    Скоро я умру.
    Ты довольно малый,
    Но уже в аду…

    Сделав еще несколько шагов к другому дому, Бенедикт про себя заметил, что характерные движения делал только мальчик, старец же бездвижно, опустив голову, держал руки прямыми.

    Эта облезшая кирпичная кладка пестрела разноцветными дерзкими надписями. Бенедикт нашел тут «Будь проще и тогда тебя достанут», «Всего примерно 23725 дней». Нагнувшись, он прочитал кирпич в предпоследнем ряду, украшенный озорным белым почерком: «Логика – магия современности!». Это заставило его улыбнуться.

    Почему-то запомнилось ему не так много записей. Лишь те, что заставляли его действительно задуматься и начать представлять человека, который выводил эти буквы.

    Что не удивительно, самым корявыми, шальными и большими буквами были выведены на стене слова оскорбления, из-за которых люди никогда почти не заметят то, чем действительно интересна эта стена.

    Бенедикт осёкся. Пару проходящих мимо мужчин лет тридцати, явно в подпитом состоянии, сначала остановились, увидев его, потом начали совсем не тихо, как им казалось, обсуждать «чё он делает?», «да кто он вообще по жизни?!» и «ща разберёмся…». После этих слов одни из них утёр нос и присвистнул в сторону Бенедикта.

    - Эй! Чё мутим? – нагло и играючи он спросил.

    «Ситуация может накалиться, стоит немного разрядить».

    - Да, сигарету уронил. У вас не будет, кстати?

    Собутыльники переглянулись.

    - Эх! – махнув правой рукой, один из них полез в карман за пачкой, которую плавающей немного левой протянул Бенедикту.

    Широко улыбнувшись, он вытащил одну сигарету.

    - Выручили, – широко в лицемерной улыбке поблагодарил их Бенедикт и направился за угол дома. Вышагивая, он прислушивался – не преследуют ли его. Помедлив, он покосился назад – никого.

    «Прокатило».

    Нашарив в кармане зажигалку, он дал волю огню. В лёгкие влился табачный дым.

    Он распрямился и отряхнул по привычке одежду.

    Ноги понесли его в хвойный парк. По дороге он представил себе, что человек, который оставил на нижнем кирпиче свои выводы, весьма возможно, попал в аналогичную ситуацию.

    Вечерело. Солнце заходило уже за горизонт, мельком было видно последний его краешек, окрасивший над ним небо в багровый цвет.

    Для тех, кто это увидел, этот пейзаж мог стать самой красивой картиной сезона. Бенедикту же было все равно и на пейзаж, и на тех, кому бы он мог понравиться.

    Он считал себя, как и многие, человеком необычным, странным и по-своему уникальным, и одновременно самым простым, таким, в которого бы в толке не указали пальцем и не сказали бы «Да вот же он!».

    Ему быстро надоедало то, что предлагало общество. Неинтересным казалось сидеть со знакомыми в пабах, клубах и ресторанах, разговаривая на темы, которые уже были озвучены помногу раз, участвовать в спортивных мероприятиях, общаться по интернету на своем компьютере. Да и за последним он вообще много времени не проводил, но это для него было нормально, как и то, что не стоило вообще включать дома телевизор.

    Последний, кстати, следовало бы уже продать.

    Многие бы сейчас подумали, что это тот, на кого ежегодно нападает осенняя депрессия, которая свойственнабольшинству людей. Возможно, в этом и есть некая доля правды. Возможно.

    Вот уже показался с детства знакомый ему парк, в который он и направлялся. Тот уголок города, где число деревьев превышает количество людей - идеальное место отдохнуть от мыслей, скопившихся за день.

    На улице было довольно прохладно. На машинах утром был иней. Свежий прохладный воздух наполнял его легкие. Ему необъяснимо нравилась холодная погода.

    Прохожие поправляли шарфы, воротники, натягивали на красные уши шапки и морщились, проклиная про себя такую погоду и вспоминая лето. У Бенедикта же на лице была лишь еле заметная глазу улыбка.

    Теперь по тропинке парка он шел уже один, слышал свои шаги, но не слышал птиц. Может, их уже и нет в этом городе. А может, они просто устали петь.

    Шальные и суетливые мысли сейчас уже не туманили разум. Все как обычно.

    В наушниках заиграла одна из многих знакомых песен, напоминающих лучшие моменты, может,не только его жизни. Поправив шапку, Бенедикт начинал вспоминать своё прошлое, при этом все так же тихо вышагивая по тропинке.

    Перелистывал в голове только свои страницы, на которых отпечаталась история, какой он её видел; какой он её вспоминает.

    В лесу стало уже совсем мрачно. Мимо проходящие, даже, можно сказать, пробегающие люди, видимо, сильно хотели попасть к себе домой, в свою квартиру. В собственную «клетку», которая в современном мире для некоторых дороже человеческой души. Для некоторых получение этой «клетки» стало даже смыслом жизни. Учатся, чтобы работать; работают, чтобы получать деньги; деньги тратят, чтобы купить «клетку», купить лекарства, чтобы подольше в этой «клетке» жить, ну, чтобы подольше работать.

    Но это же их «клетка». Да и на работе они стараются до седьмого пота, что похвальнее и менее печально, чем те, кто со школьной скамьи не разучился убивать время отсиживаясь. Стращаются начинать что-то действительно интересное. То, чего они когда-то хотели, когда были юны. Сейчас же они выбрали «свою» колею. Она только их. Но никто не замечает, что эта колея уже давным-давно кем-то раскатана.

    Вот, когда у тебя есть две-три такие «клетки», ты можешь их отдать другим людям. За деньги, разумеется, и только на время. Тогда работать не нужно. Можно думать о великом. Главное, чтобы это великое не подумало о тебе.

    Можно и придумать двигатель вечный, и книгу великую написать, и готовить научиться. Можно. Но эту свободу мало кто выбирает. Зачем лишний раз тараканов в голове беспокоить…

    Пусть спят. Пусть.

    Он вздохнул и повернул голову в ту сторону, где минут десять назад уже скрылось солнце, но он этого вовремя не успел заметить. Пальцы рук уже начали замерзать.

    Он двигался в сторону остановки, доставая из заднего кармана джинсов портмоне. Автобус уже подъезжал к остановке. Бенедикт пробежался метров сто. Успел. Внутри было много свободных мест. Почти все, кроме двух. На одном сиделспящий мужчина лет пятидесяти, видимо уже даже не вслушивался в название остановок, которые объявляли на весь автобус, на другом же - женщина лет пятидесяти, поглядывала в чуть запотевшее окно автобуса, по ее лицу можно было судить, что она чем-то взволнована - за кого-то переживает.

    Стекла автобуса были обильно разукрашены инеем. Переключившийся светофор на пару секунд придал автобусу вид лазурной ледяной пещеры.

    Бенедикт всегда любил стоять сбоку от входной двери, держась за поручни.

    «А хлеба дома нет».

    Вот объявили его остановку. Он вышел и, пройдя по пешеходному переходу,двинулся в сторону своего дома.

    Мыслей становилось все меньше, теперь Бенедикт просто вслушивался в музыку. Вот он уже подошел к подъезду. Отряхнув ноги, забежал в лифт. Достав ключи, открыл дверь.

    - Ты уже вернулся? Шустро, - произнес чей-то знакомый голос.

  • Часть 2

    Сделав еще несколько шагов к другому дому, Бенедикт про себя заметил, что характерные движения делал только мальчик, старец же бездвижно, опустив голову, держал руки прямыми.

    Эта облезшая кирпичная кладка пестрела разноцветными дерзкими надписями. Бенедикт нашел тут «Будь проще и тогда тебя достанут», «Всего примерно 23725 дней». Нагнувшись, он прочитал кирпич в предпоследнем ряду, украшенный озорным белым почерком: «Логика – магия современности!». Это заставило его улыбнуться.

    Почему-то запомнилось ему не так много записей. Лишь те, что заставляли его действительно задуматься и начать представлять человека, который выводил эти буквы.

    Что не удивительно, самым корявыми, шальными и большими буквами были выведены на стене слова оскорбления, из-за которых люди никогда почти не заметят то, чем действительно интересна эта стена.

    Бенедикт осёкся. Пару проходящих мимо мужчин лет тридцати, явно в подпитом состоянии, сначала остановились, увидев его, потом начали совсем не тихо, как им казалось, обсуждать «чё он делает?», «да кто он вообще по жизни?!» и «ща разберёмся…». После этих слов одни из них утёр нос и присвистнул в сторону Бенедикта.

    - Эй! Чё мутим? – нагло и играючи он спросил.

    «Ситуация может накалиться, стоит немного разрядить».

    - Да, сигарету уронил. У вас не будет, кстати?

    Собутыльники переглянулись.

    - Эх! – махнув правой рукой, один из них полез в карман за пачкой, которую плавающей немного левой протянул Бенедикту.

    Широко улыбнувшись, он вытащил одну сигарету.

    - Выручили, – широко в лицемерной улыбке поблагодарил их Бенедикт и направился за угол дома. Вышагивая, он прислушивался – не преследуют ли его. Помедлив, он покосился назад – никого.

    «Прокатило».

    Нашарив в кармане зажигалку, он дал волю огню. В лёгкие влился табачный дым.

    Он распрямился и отряхнул по привычке одежду.

    Ноги понесли его в хвойный парк. По дороге он представил себе, что человек, который оставил на нижнем кирпиче свои выводы, весьма возможно, попал в аналогичную ситуацию.

    Вечерело. Солнце заходило уже за горизонт, мельком было видно последний его краешек, окрасивший над ним небо в багровый цвет.

    Для тех, кто это увидел, этот пейзаж мог стать самой красивой картиной сезона. Бенедикту же было все равно и на пейзаж, и на тех, кому бы он мог понравиться.

    Он считал себя, как и многие, человеком необычным, странным и по-своему уникальным, и одновременно самым простым, таким, в которого бы в толке не указали пальцем и не сказали бы «Да вот же он!».

    Ему быстро надоедало то, что предлагало общество. Неинтересным казалось сидеть со знакомыми в пабах, клубах и ресторанах, разговаривая на темы, которые уже были озвучены помногу раз, участвовать в спортивных мероприятиях, общаться по интернету на своем компьютере. Да и за последним он вообще много времени не проводил, но это для него было нормально, как и то, что не стоило вообще включать дома телевизор.

    Последний, кстати, следовало бы уже продать.

    Многие бы сейчас подумали, что это тот, на кого ежегодно нападает осенняя депрессия, которая свойственнабольшинству людей. Возможно, в этом и есть некая доля правды. Возможно.

    Вот уже показался с детства знакомый ему парк, в который он и направлялся. Тот уголок города, где число деревьев превышает количество людей - идеальное место отдохнуть от мыслей, скопившихся за день.

    На улице было довольно прохладно. На машинах утром был иней. Свежий прохладный воздух наполнял его легкие. Ему необъяснимо нравилась холодная погода.

    Прохожие поправляли шарфы, воротники, натягивали на красные уши шапки и морщились, проклиная про себя такую погоду и вспоминая лето. У Бенедикта же на лице была лишь еле заметная глазу улыбка.

    Теперь по тропинке парка он шел уже один, слышал свои шаги, но не слышал птиц. Может, их уже и нет в этом городе. А может, они просто устали петь.

    Шальные и суетливые мысли сейчас уже не туманили разум. Все как обычно.

    В наушниках заиграла одна из многих знакомых песен, напоминающих лучшие моменты, может,не только его жизни. Поправив шапку, Бенедикт начинал вспоминать своё прошлое, при этом все так же тихо вышагивая по тропинке.

    Перелистывал в голове только свои страницы, на которых отпечаталась история, какой он её видел; какой он её вспоминает.

    В лесу стало уже совсем мрачно. Мимо проходящие, даже, можно сказать, пробегающие люди, видимо, сильно хотели попасть к себе домой, в свою квартиру. В собственную «клетку», которая в современном мире для некоторых дороже человеческой души. Для некоторых получение этой «клетки» стало даже смыслом жизни. Учатся, чтобы работать; работают, чтобы получать деньги; деньги тратят, чтобы купить «клетку», купить лекарства, чтобы подольше в этой «клетке» жить, ну, чтобы подольше работать.

    Но это же их «клетка». Да и на работе они стараются до седьмого пота, что похвальнее и менее печально, чем те, кто со школьной скамьи не разучился убивать время отсиживаясь. Стращаются начинать что-то действительно интересное. То, чего они когда-то хотели, когда были юны. Сейчас же они выбрали «свою» колею. Она только их. Но никто не замечает, что эта колея уже давным-давно кем-то раскатана.

    Вот, когда у тебя есть две-три такие «клетки», ты можешь их отдать другим людям. За деньги, разумеется, и только на время. Тогда работать не нужно. Можно думать о великом. Главное, чтобы это великое не подумало о тебе.

    Можно и придумать двигатель вечный, и книгу великую написать, и готовить научиться. Можно. Но эту свободу мало кто выбирает. Зачем лишний раз тараканов в голове беспокоить…

    Пусть спят. Пусть.

    Он вздохнул и повернул голову в ту сторону, где минут десять назад уже скрылось солнце, но он этого вовремя не успел заметить. Пальцы рук уже начали замерзать.

    Он двигался в сторону остановки, доставая из заднего кармана джинсов портмоне. Автобус уже подъезжал к остановке. Бенедикт пробежался метров сто. Успел. Внутри было много свободных мест. Почти все, кроме двух. На одном сиделспящий мужчина лет пятидесяти, видимо уже даже не вслушивался в название остановок, которые объявляли на весь автобус, на другом же - женщина лет пятидесяти, поглядывала в чуть запотевшее окно автобуса, по ее лицу можно было судить, что она чем-то взволнована - за кого-то переживает.

    Стекла автобуса были обильно разукрашены инеем. Переключившийся светофор на пару секунд придал автобусу вид лазурной ледяной пещеры.

    Бенедикт всегда любил стоять сбоку от входной двери, держась за поручни.

    «А хлеба дома нет».

    Вот объявили его остановку. Он вышел и, пройдя по пешеходному переходу,двинулся в сторону своего дома.

    Мыслей становилось все меньше, теперь Бенедикт просто вслушивался в музыку. Вот он уже подошел к подъезду. Отряхнув ноги, забежал в лифт. Достав ключи, открыл дверь.

    - Ты уже вернулся? Шустро, - произнес чей-то знакомый голос.

  • Часть 3

    Облака медленным стадом уплывали за горизонт, оставляя незаметные следы на возвышающихся вершинах гор, укутанных в белое и многолетнее покрывало.

    Бенедикт сидел, согнув ноги в коленях, касаясь ладонью ветвистые стебли лугового клевера. Оглянувшись, он увидел вокруг себя большую поляну, окантованную дремучим лесом. Откинувшись на спину и положив под голову руки, он всматривался в плывущие облака, он чувствовал прохладный и свежий ветер, который проходил под его ногами, огибал его живот и уносился в даль.

    Это место не было ему знакомым, но казалось довольно приятным. Тут не было ни птиц, ни других животных, ни людей. Это ни чуть его не напрягало.

    Закрыв глаза,Бенедикт почувствовал холод в плечах. Моргнув, он встал и прислушался. Звук, который он расслышал, был похож на приближающийся механический гул, совсем чуждый этому прекрасному месту. Гул приближался, обернувшись, Бенедикт заметил, как что-то проскользнуло между деревьев. Ему стало не по себе. За его спиной послышался детский голос, слабый, но упрямый. Он снова обернулся – никого.

    Бенедикт начинал чувствовать, как от объятий ветра его начинает знобить. Облака начали жаться друг к другу, сливаясь в некоторых местах в большие и серые тучи, заслоняющие собой голубой и бездонный небосвод.

    Гул нарастал и сливался с несколькими людскими голосами.

    Задрав подбородок Бенедикт устремил свой взор в небо. Тучи закрывали всё пространство, закручиваясь и образуя воронку прямо над ним. Он увидел, как в небе что-то сверкает. Прищурившись, он увидел молнию, услышал грохот, который не был похож на гром, но резал уши.

    Очнувшись, он усомнился в окружающей его реальности, пока не повернул голову, не проморгал сонные глаза и не увидел окно, открывшееся от ветра. Он спал в нижнем белье, а в комнате стремительно падала температура.

    Держась за голову, он встал и нацепил на себя футболку, черные домашние штаны и фиолетовую трикотажную толстовку.

    Телефон, который он взял с тумбочки показывал, что пришло три сообщения: реклама от закусочной, которая приглашала по случаю пополнения ассортимента меню, и от банка, предлагавшего сомнительный кредит. Еще было одно, которое Бенедикта заинтересовало больше других - от его сестры. Она просила завтра «заскочить, как будет время».

    «Не вопрос».

    Где-то внизу, за пределами комнаты, раздался очередной взрыв, дерзкий, но безобидный, сопровождавшийся восторженными детскими возгласами, насыщенными нецензурной лексикой. Закрывая окно, он увидел, как мальчики разносят свежеслепленного обреченного снеговика петардами.

    - Будь добр, оформи чашечку кофе, – направляясь в ванную комнату, утренним басом Бенедикт обратился к брату, который увлеченный книгой вряд ли расслышал просьбу.

    Зубная щетка уже делала своё дело, в то время, как мысли в мозгу беспорядочно носились, пытаясь выстроить картину прошлой ночи.

    «Так. Вроде бы всё сделали так, как нужно. Волноваться не стоит. Мы подстраховались. Если найдут? Алкогольное опьянение. Ничего удивительно. Мысли заели. Накидался антидепрессантов, заложил за воротник и уехал кататься. Улик нет. Не паникуй».

    Машинально он раскрутил дедовский бритвенный станок и, поменяв лезвие, придавил его вкрученной рукояткой.

    Таким лезвием бриться было куда дольше, да и не всегда получалось безопасно – не приподнимать то тут, то там кожу, пропуская капельки крови, скатывающиеся по щеке или подбородку, растворяющиеся в сточных водах.

    После таких процедур, выдавливая на ладонь змейку крема после бритья, Бенедикт чувствовал колкое жжение на лице и шее. То ощущение, которое как пощёчины для пьяного, помогало ему быстро прийти в себя.

    С другой же стороны, использование такой бритвы давало и финансовое преимущество – в отличие от других, где сам станок стоил дешевле, чем сменные лезвия, этот для кошелька был почти незаметен.

    Стоило бы сказать, что несмотря на убеждения и редкие споры Глеб инициативу своего брата не разделял и пользовался станком с тройным лезвием, потому, что «не превращает моё лицо в фарш».

    Выйдя из душа, Бенедикт почувствовал прилив сил: будто бы сдули пыль с внутренней батарейки, которая то и дело через раз замыкала и не давала нужного напряжения.

    Вытирая мокрые волосы полотенцем, он зашел на кухню, оставляя за собой влажный след. Бенедикт удивленно заметил, что Глеб всё так же продолжал неосознанно игнорировать его присутствие, перелистнув очередной лист книги.

    - Ну-ка, - наклонившись и взглянув на обложку, он прочитал: «Кысь».

    Добро усмехнулся, припоминая, как в такое отреченное состояние его вводила эта книга, выпрямился и начал насыпать в турку мелкие гранулы пережаренного кофе.

    Голова его была еще сырой, что снаружи, что внутри. Утром ему всегда было тяжелее мыслить, нежели после заката солнца. Бенедикта этот факт сам по себе периодически раздражал, заставляя придумывать мнимые пути решения проблемы. Например, большая чашка крепкого вареного кофе, либо легкая физическая зарядка – неплохие способы заставить кровь двигаться по организму чуть более активно.

    Ссыпая ингредиенты в чашку, он задумался, как иногда, в редких случаях, невольно становишься победителем в лотереи, которую в хаотичном порядке проводит судьба. Бывает, что произойдет что-то интересное, необычное, затягивающее в свой гармоничный наркотический ход, либо устроит грандиозное шоу и разрешит побыть лишь немым зрителем. Такими случаями в самую пору проверять свою удачливость.

    - Я уйду сейчас. Телефон вроде зарядил, так что, отзвонись, как оторвешься от чтения, если будет, о чем рассказать, – допивая кофе Бенедикт обратился к брату.

    Поспешно переодевшись он закрыл за собой дверь.

    Тяжело быть точно уверенным, что только лишь удача стала виновницей знакомства Бенедикта и Игоря.

    Казалось, что друг друга эти люди заинтересовать и удивить уж никак не смогут: преобладали они в разных поколениях, отношение к жизни у них было довольно специфичным и очень уж разным, как ошибочно думал раньше сам Бенедикт. Скрываясь за внешним видом, оба были для окружающих запертой навеки книгой.

    Книгой…

    «Именно!»

    Закрыв дверь, он в ожидании слушал, как шатаясь и дергаясь, медленно поднимается лифт.

    В кармане куртки он нашел незамысловатые белые наушники, которые вклинил в уши. Найдя в телефоне знакомых исполнителей, он сунул его в карман.

    Музыка помогала ему сконцентрироваться, в тоже время расслабиться и немного абстрагироваться от окружающей его беготни и информационного шума.

    Обезвредив магнитный замок на входной двери подъезда, он уткнулся подбородком в ворот водолазки, и ноги сами понесли его вперёд через намётанные сугробы.

    Бенедикт вспомнил, что, собираясь, дома оставил свои документы, проездной билет и почти все деньги. Приподняв брови и губы, он успокоился – сегодня они ему и не должны были понадобиться – до намеченного адреса можно было добраться пешком, наблюдая стыдливо пунцовый закат. Но всё же его невнимательность и рассеянность опять сорвались с поводка, а значит никакие его утренние «обряды» сегодня не спасли.

    Да и больше он переживал о другом – их материальное положение с братом, проще говоря достаток, с каждый уходящим днем увядало. Пускай для него это было не впервой, но ощущение предстоящей беготни вгоняло его в тоску.

    Всю свою осознанную жизнь он существовал в ритме выживание, как и его родители, вот только к этому можно привыкнуть. Ну как привыкнуть – немного подпилить шипы на внутренней стороне ошейника – сомнительное облегчение.

    Если человек накапливает коллекцию не сбывающихся желаний, то автоматически опускает руки. К счастью может, он родился в стране, где сами люди идут из последних сил через болото, напрягая и надрывая все мышцы, ведь иначе ил грозился засосать сначала ступни, потом добраться до голени, обойти колено, пояс, грудь, шею, заглушить глухие крики, на которые бы и так никто не обратил внимание. Тем не менее, даже так – выбор был небольшой, да и весьма сомнительный, так что приходилось, задрав локти, пробираться дальше, веря и надеясь, что встанешь на сухую землю и пойдёшь дальше человеком.

    Снег под ногами радостно мурлыкал, делая вид, что это не он вчера заставил город вздрогнуть.

    В какое-то время Бенедикт очень гордился этим качеством своего племени, до того момента, пока не стал на толику взрослее.

    Тотальное сдерживание, ограничение народа с широкой душой привело к формированию негласного послушания, в некоторых моментах к скотскому поведению и постепенному вымиранию тех, в ком эта душа была.

    Осталась, конечно, другая, но… Люди живут и продолжают суетиться, замечая, но не огрызаясь.

    И у самого Бенедикт сформировалось некоторое восприятие устоев городской жизни: человек растёт, он стремится показать себя, а взамен выпускает на волю потаённое желание, но, если, так получилось, что человек «обычный» - без постоянной финансовой поддержки, без почти выгодных знакомств и полагается только на себя самого, велика вероятность, что он быстро упрётся в потолок. Вот тогда и начинаешь чесать темя, да горбить спину.

    Всё это у Бенедикт пошло от того, что были в жизни монотонные просветы, которые он и посвятил некоему анализу, как он сам это называл, существования человека «здесь и сейчас».

    Большого богатства можно достичь, к примеру, обманом: очень умело воровать. Тому есть примеры высоко-высоко над тем почти непробиваемым потолком, который устанавливают людям.

    «Нет бы воздухом дышать, да птиц слушать, а опять эти философствования никчёмные».

    Какие к чёрту птицы?! Давно все сдулись отсюда, поди, умнее тех, кто тут ещё остался.

    Солнечное малиновое сияние постепенно тускло на нагих деревьях, поднималось по фасадам зданий, давая городу возможность освещать улицы электрическим светом.

    Докуривая, Бенедикт в кой раз заметил, почему некоторых людей сравнивают внешне с фонарными столбами – изгибы один в один!

    Сам он старался не приглядываться к людям на улице и одевался так, чтобы это чувство было взаимным.

    Не в том было дело, что некоторые могли бы посчитать его в который раз за социопата. Хотя, тут как дать точное и верное определение – у кого-то псих, а кто-то необщительный просто.

    Он проплыл мимо молоденькой мамочки, настолько эмоционально и увлечённо разговаривающей с кем-то по телефону, что даже не замечала, как её пятилетний отпрыск споткнулся о замёрзший бордюр и истошным воплем на всю улицу об этом доносил в барабанные перепонки прохожим, которые не позаботились о своей «защите», как Бенедикт.

    Сама по себе картина была довольно комичная, хотя и печальная тоже – мамаша в курточке с мехом и обтягивающих джинсах, под которыми явно не было ни колготок ни чего другого, защищавшего бы от холода. Зато подчеркивало более-менее стройные ноги, кричащие не хуже чада – вот как я слежу за фигурой!

    «За чем другим бы последила, а точнее кем».

    Не сочтя нужным помочь ребёнку - мало ли, подумают чего мерзкого – обогнул их по другой протоптанной тропинке.

    Но все же было жаль мальчика – не он виноват – не он выбирал.

    Не успев выйти на дорогу, очищенную непонятной белой крошкой, которая могла бы похвастаться уймой бредовых слухов, около нужного ему дома наблюдал довольно обычную для ранней зимы картину: юная автолюбительница не соизволила поставить на свой авто зимнюю резину, всё откладывая на потом, за что, собственно, поплатился водитель соседнего фургона.

    Он не слышал, но по взаимной жестикуляции было видно, что каждый друг другу тщетно пытается навязать свою правду, и за неверие - осыпал оппонента едкими оскорблениями.

    Уши Бенедикта в этот момент были наполнены такой музыкой, которую сравнить можно со звуками закатного океана, где волны, накатывая на песок, лишь немного его разглаживают, будто бы сам безбрежный океан выполнил сегодняшний трудовой план и мягко развалился в кресло-качалке.

    Оббив заснеженные ботинки, Бенедикт потянул на себя железную дверь и вошел в тамбур подъезда.

    Словно проснувшись, входной затёртый коврик недовольно затрещал под его почти восьмью десятками килограммов, впивая пластиковые бутончики в протектор подошвы.

    Захлопнув вторую дверь, он повернул налево, к лифтам, где заметил тонкую, как молодую осинку, рыжеволосую девчонку лет четырнадцати. А осиною потому, что талия за легкой бордовой курткой и осанка у неё были в норме – видимо, ещё получает прелесть жизни, не разменивая её на компьютер.

    От люминесцентных ламп её прямые волосы, что на пару сантиметров ложились на плечи, казались чуть бледнее спелого мандарина.

    Опустив голову, она всматривалась в телефон, который одной рукой держала чуть выше пояса. В ушах была «защита» - она и не услышала, как Бенедикт терзал коврик. А значит, будь кто-то другой на его месте, кто-то «животнее» его, опроверг бы пользу наушников.

    «Ты, как бабка, честное слово».

    Входя в комнатку, где ежедневно открывали свою внутренность лифты, то выплёвывая людей, то набивая ими себя до такой степени, что нужно было прилагать не малое усилие, поднимая руку к клавише с номером нужного этажа, Бенедикт успел заметить, что и телефон у девочки был не очень свежий – трёх-четырёх лет. Заметил и вывернутые наполовину сапоги, для элегантности превращённые в замшевые ботиночки с белым меховым отворотом.

    Бенедикт вообще любил это дело – к людям приглядываться. Иногда помогало обойти проблемы стороной, а иногда кому-то и советом помочь, реже – делом. На днях вот бабушке с сумками – соседке – продукты донести до двери. И звала его она на чай даже – так была благодарна! Благодарна той искренностью, что найти тяжелее, чем…

    «Да только если бы не знала она тебя, и близко бы не подпустила к сумкам!»

    Всё равно и на душе трава тогда мягче стала, и на сердце теплее.

    Однако, есть и обратная сторона.

    Не то, что моветон, и даже опасным было засматриваться подолгу на человека другого. Упал если взгляд на мужчину, лет за тридцать - можно получить о себе характеристику, и только нецензурную. На стариков если (да просто представить кем были в юности далёкой, да что теперь имеют на руках) – посчитать могут вором и мерзавцем. На подростков если, что моложе шестнадцати – тут и говорить стыдно, и отмыться очень тяжело.

    Так и живём. Такие правила.

    Но Бенедикту не обидно было за такие повадки населения.

    Пришло это как-то само. С возрастом. Но не то лишь с разумом, а сколько со старостью тела: с небритостью Бенедикт уже похож был на пьянчугу, не рэкетира, чем на дерзкого, мечтающего повзрослеет скорее, юношу, лет эдак пять назад.

    Следить за собой приходилось тщательнее – манерность вышлифовывать.

    И тут повезло – проблема эта долгим грузом не весела. У Бенедикта, можно сказать, фотографическая память. Хватало ему и пары взглядов бросить на человека, как в голове, уставясь в никуда, можно было человека разобрать по полочкам.

    Так и здесь, чтобы девчонку не напугать в комнате, где ютились почтовые ящики, Бенедикт встал рядом, но в отдалении – не меньше метра было меж ними. Взглядом он показывал свою фальшивую надменность и незаинтересованность. Сам же решил, что очень уж худа – недоедает может. Стало жаль её.

    В наушниках всё так же звучали ласкающие мотивы, всё так зовущие далеко-далеко, подальше отсюда.

    Но спустя минуту Бенедикт освободил одно ухо – долго уж ехал лифт. И стало понятно сразу – лифт не то, что не ехал, но и не собирался. Обе шахты затихли и звуков механической жизни не подавали. А значит…

    Выдохнув, он сделал пару шагов к кнопке вызова и прожал её.

    Как-то Игорь говорил, что есть такая беда в их доме – сбрасывается вызов. Говорил, лифтёры намудрили что-то. А в другой раз убеждал, что это чтобы скинуть нагрузку. Суть Бенедикт всё равно уловил тогда, кивнув понимающе в ответ.

    Возвращаясь на прежнее место, он пересёкся с ней взглядом – глаза её были распахнуты и хлопали быстро, недоумевая.

    «Любопытство губит».

    Правда в том была. Бенедикт сохранял то своё выражение лица, когда взглянул на неё. И получилось упрекающе.

    Стыдно стало. И ей, и ему. И понятно за что.

    Потряхивая створками, лифт обнажил свой зев.

    Бенедикт зашел первый. И ясно почему!

    Сказал тихо, чтобы получилось спокойно – смягчить атмосферу:

    - Едешь?

    Девочка держала уже двумя руками телефон и вежливо отказалась:

    - Езжайте, я тут друга жду.

    Двери захлопнулись и лифт отправился к четвёртому этажу.

    А Бенедикт обрадовался – правильная попалась – знает, что ездить с незнакомцами опасно. А, значит, родители предусмотрительные.

    Закусив губы, он поднял брови и выдохнул «Увы!» - теперь и он казался «опасным».

    Настроение изменилось, и не сказать, что в лучшую сторону.

    В лифте пахло дешевым парфюмом, который ещё долго мог морочить мозг и раздражать ноздри.

    Лжедеревянные стены были либо расцарапаны и испачканы рекламными листовками, либо унижены маркером.

    Бенедикт достал телефон и поменял песню. Экран показал русского исполнителя, которая спрашивала слушающего, не желает ли он апельсинов самых спелых, а, может, ему соседи надоели?

    Захотелось покурить.

    Выйдя из лифта, он достал пачку и черную кремниевую зажигалку, что можно приобрести почти в каждом магазине, не то, что сигареты – в его районе всего в одном.

    Отодвинув дверь, которая настойчиво давила на ладонь, упираясь, не давая зайти, он вышел на открытый балкон.

    Опрокинувшись на слабо запорошенные перила, он невольно оценивал взглядом уличную суету, пуская виноградный дым.

    Не был он привязан ко мнению прохожих, предпочитая тонкие сигареты с виноградным или же вишневым синтетическим ароматом.

    Да-да, были и «обычные», большего размера, чем покупал он, но те и стоили в два с лишним раза дороже, и были в чересчур пафосной металлической коробке, которая-то и в кармане не помещалась. В народе называют такие сигареты «праздничными» - выглядят необычно, позволяют их себе редко, по поводу.

    И у него повод был – ему они нравились. А если же в кармане между тканью не лежала «перегородка» из так ценных бумажных купюр, то и вовсе он ничего не курил.

    Никто этой странности не понимал, даже Глеб: «У тебя либо есть зависимость, либо её нет».

    А Бенедикт дышал и выпускал дым через ноздри, наслаждаясь, не думая о последствиях. Как-то он свыкся. Это по молодости такой недалёкой, несовершеннолетним, его грызло, что не дает он организму разогнаться и такими выходками его тормозит, рушит. И был он в своих убеждениях, безусловно, прав.

    Закрутились мутные струйки по перилам, сбивая одинокие безбрежные снежинки.

    А сейчас? Да… Если и хотел оправдать курение, то аргументы находил, вот только ничьего уха они не касались – дело было только его.

    Треть сигареты пеплом растворилась в вечернем зимнем воздухе.

    Вдруг дверь за ним тихонько скрипнула.

    - Простите.

    Он обернулся.

    - Я бы вас попросила.

    Это была женщина, лет пятидесяти, невысокая, округлая, в беговых штанах, зелёной ветровке и флисовом головном ободке серого цвета.

    Он аж на несколько секунд завис в изумлении: одета не по погоде, а выйти выкинуть мусор слишком нарядна.

    - Да и вроде как, - она кивнула на сигарету, но с замешкавшимся выражением лица, на котором красовались румяные пухлые щёки, договорила не сразу, - запрещено.

    Рукой, в которой пальцами зажал сигарету, он сделал широкий полукруг и хрипловато ответил, не узнав даже свой голос:

    - Проветривается. Даже до вас долетать дым не должен – ветер в другую сторону.

    Она стояла правее от него, чуть дальше, чем в метре. И ветер огибал её локти, перехватывая пепел с сигареты, продолжая её курить вместо владельца.

    Каждый ярус был снабжен балкончиком, на который вели ступени, а значит, она спустилась с этажа выше.

    - Так и тебе вредно! – с какой-то сомнительной заботой она это произнесла.

    «Сразу на «ты»?»

    - А вот это дело моё, - прозвучать могло и грубовато, зато честно, а его эта особа начала раздражать.

    - Так я и не это… - замялась. – У меня, когда сын то курил, так и с дивана вставал с болями – давление играло, а как бросил – так со мной бегать стал, только и успевай ступеньки считать!

    Она усмехнулась, но смех этот был не от наслаждения, да и голос был, как натянутый металлический трос.

    «Ах, вот оно что! Бюджетный вариант смазывать шестерёнки организма. Оригинально».

    - Честно, весьма рад, - расплылся он в улыбке. – Я и сам здоровый образ жизни уважаю, но, знаете, иногда хочется, - попытался он разжалобить женщину, чтобы быстрее уже окончить диалог, показал ей истлевшую сигарету.

    «Дай человеку то, что он хочет услышать».

    - С другой стороны, вы правы! – его лицо сделалось волевым и серьёзным, хотя, посмеивался и хлопал он сам себе за ширмой своих мыслей.

    Выдохнул и отправил с размаху сигарету в полёт.

    - Здоровье своё дороже будет. Жизнь то одна, - констатировал Бенедикт.

    С фальшивым довольствием он пострел ей в глаза.

    «Ну, хватило?»

    Уперев руки в бока, она довольно кивнула, а после уже хищно спросила:

    - А вы, собственно, к кому-то?

    Бенедикт спустил улыбку, сделав её еле заметной.

    «Вот заноза то в…»

    Скромно он и небрежно махнул на дверь, что вывела его на этот балкон:

    - В двадцать седьмую я.

    - Ох как. Знала я его, в такие-то годы, да на мотоцикле! Родственник?

    И правда. Помнил Бенедикт двухколесного друга Игоря, правда, расстался он с ним еще года три назад. Бдительная попалась какая, а значит не попусту он придуривается.

    - Племянник, - солгал он. Правду умолчал, чтобы избежать скользких вопросов.

    - Я бы вам тогда посоветовала дяде в Иосифо-Волоцком монастыре молебен заказать. Это в Теряево. Мы, когда Гошку проводили, я Гальке, с соседней, туда и подсказал, - перекрестилась. - Как камень с груди сразу! Съездите. Хоть и неблизко, а только расстояние пугаться для такого-то дела…-ярко подчеркнула голосом последние слова и не договорила.

    «Вот те на!»

    Пора ему было быстрее уж с ней распрощаться

    - Обязательно! Спасибо огромное за такие сведения, а то тут… - он сжатой в кулак ладонью стукнул себя в солнечное сплетение, - гнетёт.

    - Свечу поставите, да, может и сами на причащение – отпустит, уверяю!

    - Спасибо! – уже с надрывной восторженностью он хватался за ручку двери. – Всего доброго!

    - Храни вас бог! – как-то упрекающе он услышал от неё в спину.

    Дверь захлопнулась. Он был внутри.

    Бенедикт закрыл глаза и под шапку засунул пальцы в волосы – выкидывал всё это из головы.

    Хоть и лжи он не стыдился, а очень даже элегантно порой её владел, но с такими людьми даже она не помогала – не была так необходимым барьером.

    Расслабив руки, он выдохнул и начал мягко обстукивать себя по карманам, в одном из которых и обнаружил необходимые ключи.

    И ночи бы ему не хватило описать всё, что он чувствовал, натыкаясь на таких. Но вывел в итоге для себя одну истину: после встречи сразу всё надо забыть, выплюнуть и не замечать – не было этого разговора, и человека этого не было!

    Он и не заметил, в какой момент то ли он сам вытащил, то ли выпала у него из уха музыка.

    Снова возникло желание впиться губами в псевдоспасительную сигарету, но стоило только ему обернуть голову на дверь, как хотение попритухло.

    «Игорь против не будет».

    Всё уходило. Растворялось.

    Дверная ручка поддалась; веки поднялись чуть выше.

    На руке, там, где кожаный ремешок отмерял его пульс, невидимые суетливые ручонки упирались в шестерёнки, замедляя ход времени.



Аниме

Японская анимация обладает качеством и уникальностью. Все дело в особом менталитете и, конечно же, оригинальной рисовке. Аниме не просто жанр, но и целая культура, которая пробуждает фантазию и освещает те осколки жизни, которые составляют смысл самого становления и существования человека. Двадцать первый век привнес в аниме культуру множество перемен, сохранив атмосферу самой Японии и бытность этого потрясающего народа.

Возможность просмотра аниме и чтение манги в онлайн режиме стала доступна абсолютно каждому. И данный сайт не является исключением – наш проект, Risens Team, раскрывает вам мастерство японских мангак и погружает в мир приключений, экшена, фентези и фантастики. У нас можно посмотреть аниме с русскими субтитрами и озвучкой онлайн.

Risens Team – с горячим сердцем на ваши экраны!

Яндекс.Метрика